Стоит как вкопанный
rss

Twitter Delicious Facebook Digg Stumbleupon Favorites


Кто стоит как вкопанный

Сравнение как вкопанный вот уже более полутора веков расшифровывается историками русского языка с удивительным единодушием. Его истоки видят в жестокой казни - закапывании преступника в землю, распространенной прежде как на Руси, так и в других странах. Первым такую расшифровку предложил в своей книге "Русские в своих пословицах" И. М. Снегирев. Оснащенная выразительными и запоминающимися историко-этнографическими деталями, она заслуживает приведения в полном виде:

"Не только в разговорный простой язык, ио и в письменный вошло поговорочное сравнение о неподвижном положении мужчины или женщины - как вкопанный и как вкопанная, т. е. стоит или сидит. Едва ли большая часть употребляющих сию пословицу знает, что поводом к оной было зарывание живых в землю по плеча, или, как говорят, по уши.

По преданию народному, в старину опускали отцеубийц живых на дно могилы, а на них ставили гроб с телом убитого и таким образом засыпали землей. У запорожцев всякий душегубец живой зарывался в землю вместе с убитым.

В "Уложении" и "Указе" царя Алексея Михайловича 1663 г. мая 11 велено: "Женок за убийство мужей против Уложения окапывать землю". Этот обычай существовал даже при Петре I, как видно из свидетельства Кемпфера и Бруина, которые описывают сию томительную казнь как очевидцы, именно так: "Убийцу своего мужа закапывали в землю по самую шею; днем и ночью стерегли ее стрельцы, чтобы кто-нибудь не утолил ее жажды и голода, до тех пор, пока она не умрет".

Но в 1689 г. февраля 19, по Указу государеву и по приговору боярскому, не велено окапывать в землю жен за убийство мужей, но казнить их смертью, сечь головы. Муж за убийство своей жены, по приговору Земского приказа 1662 г. февраля 12, наказывался кнутом и отдавался на чистые поруки.

Хотя древние законы и не присуждают за другие преступления зарывать в землю; но из преданий и пословиц (Haш Фофан в землю вкопан) взятых с какого-нибудь случая, видно, что кроме преступных жен и другие подвергались сей мучительной казни, на которую осуждались у римлян весталки, нарушившие целомудрие; а в римско-католических монастырях до XVIII века монахи и монахини, преступившие свои обеты, замуравливались живые (закладывались в стену)" (Снегирев 1831-1834 II, 204-206).

Позднее многие исследователи и популяризаторы науки о языке повторяют эту версию, делая акцент на те или иные детали (Михельсон 1901-1902II, 320; Уразов 1962, 23; ФСРЯ, 70; Опыт, 62; Вартаньян 1975,117; Мокиенко 1975,41 ; 1989а, 54; Шанский 1985, 170). Некоторые пытаются укрепить эту расшифровку лингвистически или этнографически. Ю. А. Гвоздарев, например, закапывание жены за убийство мужа сравнивает с захоронением и с соответствующим сочетанием заживо захоронить. А. И. Альперин добавляет к описанию казни детали (весьма, впрочем, субъективные), вроде того, что "вкопанного оплевывали прохожие, терзали голодные бродячие псы", а "когда он умирал, его откапывали и вешали кверху ногами" (Альперин 1956,59).

Благодаря таким уточнениям и этнографической живописности версия И. М. Снегирева приобрела не только всеобщую популярность, но и статус этимологически высокодостоверной, довольно редкий в исторической фразеологии.

Единственным и весьма мелким спорным вопросом здесь, пожалуй, остается лишь родовая принадлежность реконструированной формы причастия. Большинство считает, что основой сравнения был мужской род - как вкопанный,, тем самым расширительно понимая объект казни живым захоронением. Другие же сужают исходную мотивировку до закапывания в землю лишь жен, убивших своих мужей, и исходной называют форму как вкопанная (Ермаков 1894,32). Кстати, сам И. М. Снегирев был не очень последователен в решении этого вопроса . В приведенном отрывке из его книги, как мы ввдели, он обычай закапывания трактует очень широко. В другом же месте этой книги он ограничивает ее происхождение именно формой как вкопанная, ссылаясь на уже известные нам исторические факты и на то, что подобные казни жен были известны и в весьма поздние времена, например, в Енисейске при Анне Иоанновне (Снегирев 1831-1834II, 62).

Вопрос об исходной форме сравнения оказывается с точки зрения обряда погребения заживо не существенным, ибо закапыванию издревле подвергались и мужчины и женщины в разных странах. Наша русская пословица Наги Фофан в землю вкопан, в частности, свидетельствуют об этом весьма убедительно. Предполагается, что она восходит к древнему обряду закапывания Феофана или Теофана - "агнца Божьего" во время так называемых феофаний, празднеств, посвященных богоявлению (букв, значение имени Феофан - 'явление бога'). Такого Феофана либо закапывали в землю, либо убивали, разоблачая в каком-либо грехе (Кондратьева 1982, 55-56).

Возможны ли сомнения в истинности возведения оборота как вкопанный к соответствующей казни?

Не только длительная популяризация этой версии, но и целый арсенал исторических и этномифологических фактов как будто делают все сомнения в ее истинности беспочвенными. В самом деле: жестокий обычай наказывать грешников не только нашел свое отражение в исторических документах, но и ярко запечатлен художественной литературой. Достаточно вспомнить одно из драматических мест романа А. Н. Толстого "Петр Первый", где английский купец Сидней рассказывает молодому царевичу о жестоком наказании, коего он был свидетелем:

" - По пути к нашему любезному хозяину я проезжал по какой-то площади, где виселица, там небольшое место расчищено от снега, и стоит один солдат...

И вдруг я вижу - из земли торчит женская голова и моргает глазами. Я очень испугался, я спросил моего спутника: "Почему голова моргает?" Он сказал: "Она еще жива. Это русская казнь, - за убийство мужа такую женщину зарывают в землю...".

О "русскости" подобных наказаний свидетельствует и их перекличка с различными народными обрядовыми действами, которые, возможно, и были каким-то "мифологическим" стимулом жестоких расправ. Так, в центральных губерниях России был широко распространен обычай зарывать молодых в снег. Корреспондент Русского географического общества П. Китицын описывает его б 1874 г. так, как ему довелось это увидеть в Тверской губернии:

"...B прощенный день перед вечером один из крестьян наряжается цыганом и всех без изъятия молодых, которые обвенчаны были в продолжение последнего года, вызывает на улицу, а заупрямятся, вытаскивает из дома противу желания их. К этому времени ребята на улице выкапывают в снегу яму глубиною в 1/2 сажени, в которую попарно, т. е. мужа с женою, кладут и зарывают снегом, где они должны пробыть около пяти мииут, потом вырывают и отпускают домой... К чему и для чего обряд сей делается, я никак не мог узнать ни от кого".

Как видим, свидетель этого обряда сам не в силах объяснить его смысл. Фольклористы и этнографы, однако, "разгадывают" такие действа достаточно однозначно: зарывание в снег и катание в нем молодых являются своеобразной демонстрацией любви: поцелуи должны были разбудить природу, содействовать ее расцвету и плодоношению" (Соколова 1979,41). Поскольку издревле известно, что от "демонстрации любви" до "демонстрации ненависти" - один шаг, можно предположить, что и зарывание в землю за убийство своего благоверного - осколок древнего мифологического сознания наших далеких предков.

Исторические факты и этнографические свидетельства, таким образом, неоспоримы. Именно поэтому и автор этих строк в одной из первых своих книг без всяких сомнений принимал версию И. М. Снегирева (Мокиенко 1975,41). С течением времени, однако, накапливались факты, подтачивающие эту неоспоримость. Факты лингвистические, а не историко-этнографические.

Попробуем беспристрастно взглянуть на сравнение как вкопанный с акцентом именно на лингвистические факты.

Первый взгляд - на употребление этого оборота. Нет ли здесь каких-либо намеков на древние казни или, наоборот, на опровержение связи с ними?

При такой постановке вопроса важным оказывается набор глаголов, с которыми употребляется наше сравнение, и тот субъект действия, который им характеризуется. Набор глаголов здесь очерчен достаточно четко: стоять, стать, останавливаться, замереть и застыть. Субъект действия - прежде всего стоящий или останавливающийся в неподвижности человек:

"Он [Измаил] скрылся меж уступов скал и долго русский без движенья один как вкопанный стоял" (М. Ю. Лермонтов. Измаил-бей); "Француз стоял как вкопанный" (А. С. Пушкин. Дуэль); "Как вкопанный, стоял кузнец на одном месте" (Н. В. Гоголь. Ночь перед Рождеством); "Часовые у денежного ящика и у трапа стояли как вкопанные" (Б. А. Лавренев. Выстрел с Невы); "Раскольников первый взялся за дверь и отворил ее настежь, отворил и стал на пороге как вкопанный" (Ф. М. Достоевский. Преступление и наказание); "Кондратий наконец заметил ее: - Матушка! - Она метнула косой и стала как вкопанная. - Сбегай принеси боярам молока холодного - испить в дорогу" (А. Н. Толстой. Петр Первый); "Когда проносился мимо его богач на пролетных красивых дрожках... он как вкопанный останавливался на месте" (Н. В. Гоголь. Мертвые души); "Оба остановились как вкопанные при виде Нежданова, а он до того удивился, что даже не поднялся с пня, на котором сидел" (И. С. Тургенев, Новь); "Девочка вдруг остановилась как вкопанная, раскинула свои длинные руки, оркестр замолк, и она стояла и улыбалась" (В. Ю. Драгунский. Девочка на шаре); "Я, разбежавшись, сделал в центре манежа переднее сальто, а встав на ноги, замер как вкопанный; затем, заложив руки в карманы, вяло, как пьяный, падал во все стороны, "вставая" на ноги со спины "курбетами"" (П. Румянцев. На арене советского цирка).

Такие контексты без всяких натяжек укладываются в версию о закапывании живого человека в землю. Глагол же замереть придает связи нашего сравнения с "заживо захороненным" грешником особую актуальность.

Интенсивность употребления нашего оборота именно в таком окружении и с таким субъектом действия подтверждается и литературой XVIII в. Здесь наряду с глаголом стоять он употреблялся и с глаголом сидеть:

"Г-жа Простакова:На нево, мой батюшка, находит такой, по-здешнему сказать, столбняк. Иногда выпуча глаза стоит битой час как вкопаной" (Д. И. Фонвизин. Недоросль);

"Всякий из них [канцелярских служащих] сидит как вкопанный на своем месте и занимается своим делом наиприлежнейшим образом" (А. Т. Болотов. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков).

Казалось бы, такие употребления не дают уже никаких поводов для критического пересмотра традиционной этимологии. И это было бы так, если бы выражение как вкопанный кроме человека активно не характеризовало и животного. В эпиграф не случайно вынесен отрывок из романа Ч. Айтматова о волчице Акбаре: такое употребление не менее характерно для нашего оборота. На первом месте, разумеется, здесь стоят те животные, которые бегут и резко останавливаются по первому требованию человека, - кони:

"Сколько ни хлыстал их кучер, они [кони] не двигались и стояли как вкопанные... - Пришпандорь кнутом вон того-то солового" (Н. В. Гоголь. Мертвые души); "И вдруг мой конь, как вкопанный, ни с места, как в землю врос" (А. Н. Островский. Воевода); "В ожиданьи конь убогой, точно вкопанный стоит, Уши врозь, дугою ноги и как будто стоя спит" (А. Н. Майков. Сеиокос); "Тройка вылетела из леса на простор, круто повернула направо и, застучав по бревенчатому мосту, остановилась, как вкопанная" (А. П. Чехов. Почта); "Он [Левинсон] только тогда понял их значение, когда раздался залп по Морозке и лошади стали как вкопанные, вскинув головы, насторожив уши" (А. А. Фадеев. Разгром).

Характеристика нашим сравнением резкой остановки лошади, видимо, не менее активна и традиционна, чем характеристика человека. Об этом свидетельствует русский фольклор. Вот типичный контекст из народной сказки "Два Ивана солдатских сына": "Хозяин чуть не плачет: жеребцы его поскакали за город и давай разгуливать по всему чистому полю; приступить к ним никто не решается, как поймать - никто не придумает. Сжалились над хозяином Иваны солдатские дети, вышли в чистое поле, крикнули громким голосом, молодецким посвистом - жеребцы прибежали и стали на месте словно вкопанные; тут надели на них добрые молодцы цепи железные, привели их к столбам дубовым и приковали крепко-накрепко" (Афанасьев 1,350).

Кроме лошадей субъектом характеристики могут быть и другие животные - олени, лоси, зайцы и т. п.: "В одном месте мы спугнули двух изюбров - самца и самку. Олени отбежали немного и остановились как вкопанные, повернув головы в нашу сторону" (В. К. Ар- сеньев. По Уссурийской тайге); "А там, у реки, лоси. Стоят как вкопанные, и зорька на шерстке играет..." (Ф. А. Абрамов. Деревянные кони); "А Травка, разлетевшись на елани по зайцу, вдруг в десяти шагах от себя глаза в глаза увидела маленького человечка и, забыв о зайце, остановилась как вкопанная" (М. И. Пришвин. Кладовая Солнца); "Стоит на задних лапах, как вкопанный, не то в сторону глазами косит, куда бы стречка дать, не то обдумывает: вот оно, когда пришлось с здравой точки зрения на свое положение взглянуть" (M. Е. Салтыков-Щедрин. Здравомыслящий заяц).

В современном русском языке такая характеристика сравнением как вкопанный быстробегущего и резко остановившегося животного актуализируется: она переносится и на привычные сейчас средства передвижения. Вот несколько примеров из наших газет: "Машина заработала полный назад, но судно стоит, как вкопанное" (Комсом. правда, 1968,20 ноября); "Механизированная армада торопится в полуденные края, сдерживаемая только стрелкой инспекторского радара, который контролирует скорость. Впрочем, иногда эта армада замирает, как вкопанная. Ее обитатели располагаются биваком в тени придорожных осокорей" (В. Черкасов. Королевы бензоколонок. - Правда, 1979, 5 авг.); "Плавный толчок - выпущены шасси. И вот уже реактивная машина, взметав клубы снежной пыли, бежит по ледовой площади. Резкий толчок, неистовый рев двигателей, и как вкопанный самолет замер едва ли не в центре полосы. Для посадки ему хватило 350 метров" (Комсом. правда, 1987,7 ноября).

Характеристика нашим сравнением коня и других животных несколько подрывает "монопольность" возведения нашего оборота к жестокой казни средневековой Руси, В самом деле: если закапывать живьем в землю жен, убивших собственного мужа, еще в какой-то степени оправдано жестокими обычаями средневековья, то закапывать верных человеку четвероногих иноходцев, лосей или оленей - просто абсурдно.

Значит, здесь что-то не так.

"Но, возможно, - возразит дотошный читатель, - первоначально наше сравнение обозначало именно закопанного в землю человека, а лишь потом - лошадь". От такого возражения можно было бы сразу отмахнуться достаточно весомым доводом: обычно устойчивые сравнения семантически развиваются от животного к человеку, а не наоборот. Мы говорим хитрый как лиса, а не лиса, хитрая как человек; злой как собака, а не собака, злая как человек; ползет как черепаха, а не черепаха ползет как человек и т. д. Уже поэтому шансов привязать и характеристику нашим оборотом сначала человеку, а лишь потом - к животному у нас мало. Тем не менее с такой возможностью все-таки следует считаться.


« Без какого глазу дитя?
» Зачем врет сивый мерин?